Здравствуйте, я пришел с вами попрощаться

Поэт Дмитрий Воденников: "Я отравлен империей"

К книге

В издательстве «Гаятри» вышел в свет новый сборник стихов модного поэта Дмитрия Воденникова «Здравствуйте, я пришел с вами попрощаться». О подвиге, одиночестве, смерти и задачах современной поэзии с Дмитрием Воденниковым беседовала обозреватель «Недели» Наталья Кочеткова.

вопрос: Сочетание гламурности, едва ли не глянцевости, и жизнетворчества — как в вас все это уживается?

ответ: Я не понимаю этого прилепившегося ко мне ярлыка гламурности и глянцевости. Моя гламурность в том, что на фотографиях я более или менее хорошо получаюсь? В этом дело? И что мне делать? Изуродовать свое сорокалетнее лицо? Оно и так скоро будет изуродовано.

В современном мире меня очень злят постоянные подмены. Если ты выделяешься на каком-то общем фоне по каким-то параметрам, например, ты ведешь относительно звездный образ жизни, по крайней мере так себя позиционируешь, отличаешься от немытого, нечесаного, каким, по общим представлениям, должен быть поэт, у тебя действительно есть читатели и твои книги для поэтических сборников выходят большим тиражом, тебя публикует «Офисьель» и другие глянцевые журналы,— то моментально мир хочет тебя спрятать в какую-то траншейку и поставить табличку: «Гламур». Миру так спокойней. Он не хочет воспринять явление в целом.

Это меня бесит. Потому что это попытка омертвить любое живое явление. Когда про поэзию Веры Павловой говорят, что это эротические стихи, про Воденникова, что он — глянцевый персонаж, про Кирилла Медведева, что он сумасшедший, а про Андрея Родионова, что он певец окраин, учитывая, что Родионов — один из самых образованных людей, это меня сильно раздражает.

Да, с моей стороны это жизнетворчество, я всегда об этом писал. Сами по себе меня какие-то «абстрактные» стихи не интересуют нисколько. Я их не люблю. Любить можно либо какое-нибудь большое или маленькое жалкое существо типа собаки или кошки, либо иллюзию. Поэтому я существую в пространстве мифологии, а не психологии. Я так воспринимаю мир. Схватываю некие знаки и в этом живу. Поэтому и к раздваиванию моего образа стал умудренно относиться — бешусь, но один раз через три. Если вы читали мои книги, то их пафос и месседж — как выжить.

в: Но как бы вы ни пытались откреститься от ярлыков — участие в определенных проектах само по себе уже ярлык.

о: Понимаете, я, конечно, сам приложил к этому руку. Но как писал Михаил Айзенберг: «Я хотел не этак». Когда я пришел в поэзию, она была в загоне. Сами действующие лица, одни из лучших поэтов — Рубинштейн, Гандлевский, Пригов — говорили о том, что поэзия нужна только ценителям. Этих ценителей — пять-шесть. Как вам нравится эта цифра? Мне — никак.

Вокруг стали группироваться плохо артикулированные молодые люди, которые с восторгом восприняли идею, что поэзия никому не нужна или она только для своих. А у меня имперский, к сожалению, замах — я родился в Советском Союзе. Мне было 16, когда он развалился. Я отравлен империей, это моя внутренняя география. И я взял на себя историческую и социальную функцию: представлять поэзию, поэтов, которые пишут замечательные стихи. Если поэзия останется в андеграунде — она погибнет, все уйдет в игру в бисер. Понимаю, что моя позиция достаточно невротична, спорна, бессмысленна, но если этого не буду делать я, то этого никто не сделает.

в: Народными поэтами, которые собирали стадионы, были шестидесятники, затем произошел откат, и поэзия превратилась в маргинальную зону и ушла в подполье. Сейчас действительно поэтический подъем, с одной стороны. С другой — поэзия по определению не рассчитана на массы. И все эти проекты с вывешиванием стихов в метро, которые еще Бродский начал, не работают. Можно ли сказать, что вы наследуете эту линию шестидесятников, когда поэзия должна собирать стадионы?

о: А почему не предположить, что я наследую две эти линии? Симбиоз линии шестидесятников, которые позиционируют поэта как общественную фигуру, и линии противоположной, представители которой являются моими учителями. Я хочу, чтобы поэзия перестала быть уделом высоколобых — это чревато бисером, там умирают. С другой стороны, важно сохранить живую линию, которую как раз сделали андеграундные поэты, не поступившиеся ради социального момента чистотой своих стихов.

Это как в любви — соединяются вещи несоединимые. Когда мы любим, особенно вначале, есть желание никогда не расставаться с этим человеком, а с другой стороны — желание сбросить его. Никогда не ловили себя на этой мысли?

в: Поймала сравнительно недавно.

о: Потом ты как-то притираешься. Я, как человек, изгаженный Настасьей Филипповной Достоевского, отлично знаю, когда приходит любовь, что такое желание все порвать, бросить в камин все свои символические 100 000, все, что у тебя есть. Во мне это всегда было. Потому что ее слишком много, этой любви, она тебя душит. У меня была ситуация, когда я мучил одну женщину, там не было любви — начало какое-то было. Я сказал: «Мы расстаемся». Встал и пошел. А потом мне стало ее жалко, я перезвонил, извинился, спросил: «Ну, что ты чувствуешь?». Она говорит: «Освобождение». Хотя я понимал, что она в тот момент была очень сильно влюблена.

В свое время у меня был такой период одиночества, очень сильного. Хотя у меня все было, но это такая двойная жизнь, я все время находился в поиске. Не в поиске сексуальном, а какой-то новой любви. Это длилось семь лет. Я думал тогда: мне дано столько жизней, столько сил, а я проживаю только одну. Сейчас такого уже нет, мне почти сорок, случились самые серьезные события, которые только могут случиться: онкология, смерть, самоубийство моих близких. Возможно, это расплата: не замахивайся слишком.

Сейчас я могу только обнять мою собаку и лежать с ней — не случайно она появилась. Мне уже хватает только этой любви. Но что касается поэзии, то я до сих пор пребываю, может быть, в иллюзии — я родился для некоего подвига… Как трудно сказать в современной системе: «Я родился для подвига». Какой ужасный пафос, как пошло.

в: Подвига в религиозном смысле?

о: Сейчас я плюс люди, которых я безмерно уважаю и люблю, могут заложить новую поэзию. А что такое поэзия — это некая новая идеология, философия. То же самое касается и религиозного пути.

В свое время Бродский сказал, что мы живем в постхристианскую эпоху. Не знаю, точно ли в постхристианскую, но новую модель существования с богом надо построить. И выглядит это так. Не знаю, что со мной будет,— сдохну ли я под забором, умру в 90, в 40, один, со съеденным лицом, которое Чуня съест… (Впрочем, вряд ли Чуня, не доживет: скорее всего следующая собака — надеюсь прожить дольше 50.) То есть не знаю, как и когда, но скорее всего буду умирать в одиночестве. Сейчас я закладываю с помощью стихов жизнестроительство — не в смысле строительства имиджей, а в смысле показывания пути человека, который идет и создает новый мир, в котором будут жить другие люди. Создаю методику.

Это произойдет, только когда я умру. Когда я завешу эту свою линию, там уже не будет стихов. Когда дойду до конца, открою дверь и увижу тот свет — это и будет некая новая модель, по которой люди будут жить. Не по моим стихам — это будет некая вещь, которая сохранится, и другие люди уже пойдут своим путем, отдавая себе отчет в том, что они делают. В этом смысле я рожден для подвижничества. Поэтому мне тесно просто в стихах.

Это стихотворение принято считать визитной карточкой Дмитрия Воденникова:

Так дымно здесь
и свет невыносимый,
что даже рук своих не различить —
кто хочет жить так, чтобы быть любимым?
Я — жить хочу, так чтобы быть любимым!
Ну так как ты — вообще не стоит — жить.
А я вот все живу — как будто там внутри
не этот — как его — не будущий Альцгеймер,
не этой смерти пухнущий комочек,
не костный мозг
и не подкожный жир,
а так, как будто там какой-то жар цветочный,
цветочный жар, подтаявший пломбир,
а так, как будто там какой-то ад пчелиный,
который не залить, не зализать…
Але, кто хочет знать, как жить, чтоб быть любимым?
Ну че молчим? Никто не хочет знать?
Вот так и мне не то чтоб неприятно,
что лично я так долго шел на свет,
на этот свет и звук невероятный,
к чему-то там, чего на свете нет,
вот так и мне не то чтобы противно,
что тот, любой другой, кто вслед за мною шел,
на этот звук, на этот блеск пчелиный,
на этот отсвет — все ж таки дошел,
а то, что мне — и по какому праву —
так по-хозяйски здесь привыкшему стоять,
впервые кажется, что так стоять не надо.
Вы понимаете, что я хочу сказать?
Огромный куст, сверкающий репейник,
который даже в джинсы не зашить —
последний хруст, спадающий ошейник —
что там еще, с чем это все сравнить?
Так пусть — гудящий шар до полного распада,
в который раз качнется на краю…
Кто здесь сказал, что здесь стоять не надо?
я — здесь сказал, что здесь стоять не надо?
ну да, сказал — а все еще стою.
Так жить, чтоб быть
ненужным и свободным,
ничейным, лишним, рыхлым, как земля —
а кто так сможет жить?
Да кто угодно,
и как угодно — но не я, не я.
Контекстная реклама Бегун
Фирма Гамма-швейная фурнитура
Бисер, стеклярус, рубка пр-ва Чехия и Тайвань, бисер в тубах.
Контекстная реклама Бегун
Натуральные мясопродукты для животных…
Уважаемые собаководы! Фирма РИК предлагает Вам натуральные, свежие и качественные…


Наталья Кочеткова
«Известия»


Кочеткова Наталья
«Известия»
20 ноября 2007