Смерть автора

Переход границы личного пространства

Первая книга — «Смерть автора» — открыла многим имя Марии Елиферовой, необычайной девушки, занимающейся изучением английской литературы и преподающей в Российском государственном гуманитарном университете. Встреча с ней состоялась неожиданно, на одном из открытых семинаров клуба «Билингва». Мы долго говорили на обратном пути в метро и так договорились об интервью. Мой стереотипный образ об авторах как о затворниках сразу же рассеялся.

Без комплексов

— Сложно вам, как филологу, писать художественные тексты?

— У меня нет этого комплекса, и я, честно говоря, не встречала его у людей. Хотя, наверное, он есть у Захара Прилепина, который всячески старается скрыть филологическое образование и позиционирует себя как брутальный мачо, как почвенник. Писать я начала гораздо раньше, чем зашел разговор о филологической карьере. Начала в 5—6 лет. Далее выбор филологии сложился из нескольких факторов: мама хотела дать мне гуманитарное образование, думая, что филология по престижу то же, что лингвистика (на деле оказалось не так). Мне не принесло это разочарования, я решила остаться в науке. Второй фактор в пользу филологии — мой интерес к тексту и человеку вообще. Поняла на каком-то этапе, что художественное произведение не просто рассказ о каких-то событиях, но результат внутреннего опыта человека, который его написал, или целой эпохи, в которую оно создавалось. Стало интересным попытаться понять, что хочет рассказать, каким внутренним опытом делится со мной человек, тот же Пушкин. Меня интересует связь человека с текстом. Что касается момента, когда я осознала себя как писатель… До этого было абстрактное желание писать, в детстве делала сама рукописные книжечки, оформляла их иллюстрациями с заставками, виньетками, обложкой, даже рекламными аннотациями в конце. Мне хотелось сочинить настоящую книгу! Предыдущие опыты были в духе научной фантастики, подражания Дюма, но вскоре возникла потребность поделиться внутренним опытом. Могу четко назвать — 1997 год: учительница на уроке истории показала рассекреченные архивные киноленты конца 1930-х — начала 1940-х. Одна запись — с эксгумации Катыни, вторая — с Лубянки, где показывали, ЧТО делали с людьми в 1937 году. Это был поворотный момент, шок, о чем не жалею. Первая повесть — «Кролик, плывущий по лазурному морю» — посвящена этому опыту. Повесть фантасмагорическая, отчасти автобиографическая, с элементами мифа. Опубликовать текст не удалось, но сейчас бы публиковать не стала, потому что ее идеи израсходовались в последующих произведениях. Там было много странных озарений. У меня там кролик в лодочке, плывущей по морю, был связан с тоталитарным государством. С большим удивлением спустя несколько лет узнала, что кролик происходит от польского слова «король». Кролик оказался связан с образом властителя.

— Вы писали и стихи. Расскажите об этом периоде.
— Да, писала более 10 лет, последние публикации вышли в антологии современной литературы народов России, в первом томе. Сейчас не пишу, устала. Во-первых, мой традиционалистский стиль оказался мало востребованным. Во-вторых, мои стихи автоматически воспринимались как подражание поэтам Серебряного века. Даже если было бы так, не вижу ничего плохого в этом, но читатели и критики восприняли такие тексты как неспособность сказать что-то свое. Поскольку никому не собиралась доказывать, что это и есть настоящее, бросила писать. Тем более что никогда не собиралась быть поэтом, хотела писать прозу. Чтобы писать прозу, нужен другой уровень сознания, потому что стихи в первую очередь выражают чувства, а для прозы нужен новый уровень осмысления мира, наблюдения за другими людьми, анализ человеческого характера, мышления, мировосприятия. Когда написала «Кролика», испугалась, что никогда больше ничего не напишу, текст затребовал колоссальных душевных усилий. Это так высосало весь материал внутреннего опыта, которым я владела к тому времени, что думала: более не о чем писать. Тогда мне было 18 лет.

— Роман «Смерть автора» 2007 года — второе объемное произведение?

— Как минимум четвертое. Третья повесть — «Карамельный лев» — вышла в районном издании, в альманахе «Литературный Зеленоград», в 2003 году и была посвящена шекспировской эпохе. Писала, разозлившись на автора версии, согласно которой Шекспир есть граф Рэтленд. Илья Гилилов не заметил, что Рэтленд у него получается непривлекательный, хотя он хотел придать ему изысканности и благородства, а на самом деле получился хлюпик, страдающий снобизмом. Замысел моей повести был шуточный, но получился трагический сюжет, я пребывала в теме противостояния личности и общества. Пыталась представить, какова судьба драматурга, который, по-видимому, сочувствовал казненному мятежному Эссексу и явно не испытывал симпатий к Елизавете, потому что в шекспировских произведениях Елизавета ни разу не упоминается. Это очень необычно для той эпохи, когда перед королевой все расшаркивались в комплиментах: у Шекспира только в пьесе «Генрих VIII» появляется лесть, но пьеса не вся написана Шекспиром, а создана в соавторстве. Старалась понять, как мог чувствовать себя человек в то время, и это единственный текст из ранних, который не разонравился до сих пор. Таким образом у меня протянулась ниточка от шекспировской эпохи к более недавним событиям. Когда читаю Шекспира, все время поражают какие-то параллели с нашим временем. Этот мой внутренний опыт, безусловно, тоже выразился, хотя я поставила задачу не только не упомянуть имени Шекспира, но и не привести ни одного названия пьесы, ни одной цитаты. Самая большая глупость, которую может сделать автор, пишущий художественное произведение о Шекспире, это заставить его говорить собственными цитатами.

Псевдоним как акт трусости — Что вы написали после «Кролика»?

— Детективный роман «Чай без чая и без сахара» о десяти людях, обладающих паранормальными способностями, которые собираются в замке. Все начинается как комедия и идет в сторону драмы. Близкое и ценное для меня в романе — связь с балканской тематикой, здесь появляется персонаж, аналогичный Мирославу из «Смерти автора», только он современный человек, живший не 500 лет назад, а в эпоху Чаушеску и принимавший участие в восстании, судя по всему, тоже с темными пятнами в биографии, человек очень жесткий, остроумный и своеобразно мыслящий. Поскольку эта линия полностью уместилась в «Смерти автора», не жалею о том, что «Чай без чая и без сахара» оказался в столе. Рассматриваю эту повесть сейчас как тренировку психологических наблюдений, поиск способов изображать героев в разных ситуациях. Единственное, что может показаться забавным, — каждая глава шла под названием напитка. А история заглавия реальна. В одной из бывших союзных республик в конце 1980-х — начале 1990-х годов, когда в магазинах ничего не было, в одном из придорожных кафе висела вывеска, цитирую: «Чай с чаем с сахаром — 3 коп., чай с чаем без сахара — 2 коп., чай без чая и без сахара — 1 коп. (капиток)». Заглавие как метафора опустошенности.

— Вам не хотелось взять псевдоним?

— Хотелось. Предвидела, что предстоит выдержать много нападок. Но псевдоним не раздвоение, это хуже — акт трусости. По ряду причин мне нужно, чтобы слушали именно меня, а не вымышленное лицо, от имени которого буду писать. Например, мы сидим, и я даю интервью, если бы у меня был псевдоним, то вряд ли эта встреча была бы возможна.

Давление извне было жестче, чем предполагала. Неожиданно обнаружилось: девушка-филолог в нашей стране считается презренным существом, вроде институтки начала ХХ века, мол, у нее за душой ничего не может быть, кроме прочитанных книг. Сложился образ «курицы», читающей Достоевского и краснеющей при слове «ж…».

— Может быть, такая ситуация сложилась оттого, что женщин-авторов, создающих серьезную литературу, мало. В отличие от американской литературы, где существуют различные течения, в том числе феминистские.

— Мы не прошли необходимый исторический этап. Я не феминистка, феминизм в его современном варианте не принимаю, но он сыграл полезную роль исторически, он обучил людей культуре. Теперь европеец трижды подумает, прежде чем сказать что-нибудь девушке.

О связи времен — Согласны вы с тем утверждением, что в эпоху несвободы, «когда горят костры инквизиций», человек больше проявляет себя в творчестве?

— Это штамп. Закономерности нет никакой. Были самые разные периоды истории, допустим, в Англии, в эпоху Реставрации Стюартов, XVII век. Казалось бы, эпоха, когда закладываются основы современной английской демократии, свободы столько, сколько не было при Оливере Кромвеле. Два факта: появляется «Потерянный рай» Джона Мильтона, враждебного Реставрации, личность которого формировалась до английской революции. С другой стороны, из круга придворных поэтов Реставрации не выходит ничего, кроме непристойных комедий. Где закономерность? Налицо драматургический упадок, но почему же тогда «Рай» создан в это время? Нет закономерности между количеством политической свободы и количеством культурных успехов, есть закономерность между количеством личной свободы и личных успехов. Человек может не иметь избирательного права, но может иметь право писать так, как ему хочется.

— Для чего нам внутренний опыт писателя, книги которого мы читаем? Мы не внимаем ему, потому что наступаем на одни и те же грабли, падаем в одни и те же ямы… Вроде нет смысла познавать внутренний опыт.

— Это правда и неправда. С одной стороны, наступаем на одни и те же грабли, с другой, именно это осознание обеспечивает историческую связь между нами и нашими предками, дает представление о том, что человечество все-таки едино, раз мы ошибаемся в жизни. Если бы человечество двигалось непрерывно по пути прогресса, то и саги, и Данте, и Петрарку можно было бы выбросить из-за непонимания, чуждости опыта. Нам бы эти тексты ничего не дали.

— Есть книги, которые, по вашему мнению, читать не следует, чтобы не изменилось что-то в себе?

— «Протоколы сионских мудрецов» и «Майн Кампф», а если говорить о высокой литературе, то я ни за что не перечитаю более «Золотой храм» Юкио Мисимы. Есть книги, которые лучше не делать частью своего опыта. Прочесть можно, а впускать в себя нельзя. Если говорить о де Саде, то его тексты — литературный эксперимент, автор сам не верил в то, что писал, и, на мой взгляд, его творчество неинтересно. Гораздо опаснее случаи, когда автор действительно искренне и романтически переживает ситуацию. С персонажем Мисимы легко отождествиться.

— Авторы текстов, да и сами филологи, при чтении любовной переписки — как и археологи, вскрывая захоронения, — нарушают многие табу ради исследований, открытий, экспериментов. Нужно ли это нам?

— Насчет захоронений. В Великобритании несколько лет обсуждают, стоит ли подвергать повторному захоронению вскрытые погребения. Общество не может до сих пор прийти к консенсусу. Это тонкий и деликатный вопрос. Все можно довести до абсурда, давайте проведем редукцию. Любое общение с человеком — это нарушение, потому что мы переходим границы его личного пространства. По большому счету общение, попытка понять другого человека — уже переход за границы. Это, к сожалению, неизбежно и в чем-то даже это здоровый риск, который обеспечивает существование человечества. Плата за то, что мы обмениваемся опытом, читаем древние рукописи. Некоторые фрагменты поэм Сапфо найдены на папирусах, которыми были обернуты мумии. Мы узнали о древнегреческой поэтессе, сочинявшей 2,5 тыс. лет назад, мы способны проникнуться тем, что она чувствует, благодаря тому, что кто-то вскрыл захоронения с мумиями.

— Вы профессионально занимаетесь переводом. Какой перевод наиболее точен и верен: тот, что близок букве, или тот, что близок духу?

— Мнение об оппозиции духа и буквы — признак непрофессионализма. Попробуйте «ободрать» с поэзии размер, рифму, аллитерации и вычленить дух. Еще ренессансные гуманисты заметили: стиль — это человек, стиль отражает автора, его личность. Вот я переводила поэта-метафизика Генри Вогана, за которого в свое время получила первый приз на конкурсе переводчиков. Прочитав стихотворение, в первую очередь стала думать, как передать на русском языке то, что должны чувствовать английские читатели этого сочинения. В России нет традиции метафизической поэзии. Ее пытался создать Бродский. Так же трудно перевести Джона Донна. Стихотворение Вогана — о плаще, который ему одолжил друг. Автор на четырех страницах ругает одеяние, какое оно ужасное, какое жесткое, а в конце пишет, что это все для того, чтобы увековечить дружбу, о ней и о плаще теперь будут знать потомки. Поняла, что ближайшим аналогом этой поэзии могла бы быть лицейская лирика Пушкина.

Шекспира раньше переводили рифмой либо прозой, так как белый пятистопный шекспировский ямб был для русскоговорящего читателя дикой какофонией. Потребовались усилия нескольких поколений переводчиков, чтобы этот размер в нашей поэзии был освоен и принимался уже как родной.

— О чем будет новая книга «Двойной бренди, я сегодня гуляю»?

— О Земле и других планетах в XXIV веке. По замыслу, состоялся контакт с инопланетянами, причем они — такие же, как люди, но люди упорно отказываются с ними разговаривать как с равными. Культура инопланетян отличается радикально от земной. У пришельцев царит меритократия — власть достойных, социальная иерархия зависит от личных достоинств.

Проблема в том, что земляне не могут изжить в себе культурный расизм. Ведь словосочетание «другая культура» не столь безобидное.

Тема нового романа возникла неожиданно, хотела когда-то написать об археологической экспедиции на Марсе. Конечно, книга не только о расизме, я попыталась смоделировать культуру, которая бы пошла по пути развития, альтернативному земному.
— А вы верите в инопланетян? Полагаете, есть существа выше нас сердцем, умом?

— На мой взгляд, это трансформированное представление о богах и ангелах. Это категория религиозная, в этом отношении я скорее скептик. Что значит «существа выше нас»? Если сравнивать людей разных эпох, тех же героев романа «Страшная Эдда», то в каком-то отношении мы бы их сильно шокировали, в каком-то — они нас. Они запросто бьют друг друга мечом по голове, а для нас не имеют значения честь, слова клятвы, дружба. Как измерять, кто морально выше? Мы все измеряем с какой-то одной, временной позиции.

Поэтому очень может быть, что, если нам в жизни встретятся другие существа, мы можем друг друга не понять.

Жанар СЕКЕРБАЕВА
Info-tses
24 апреля 2009