Сказки не про людей

Классика умрет последней

«Классика умрет последней»

Андрей Дмитриевич Степанов, доктор филологических наук, профессор кафедры истории русской литературы филфака СПбГУ, любит парадоксы. Он считает, что современный русский - это язык развивающейся страны, бездумно заимствующей моды и технологии, однако уверен, что «великий и могучий» все переварит. Он полагает, что литературе суждено умереть, однако сам сочиняет прозу и уже выпустил в издательстве Livebook книжку «Сказки не про людей», хорошо встреченную критикой.

Классику ждет забвение

– Наверное, хорошо сейчас живется профессору русской литературы: кругом, даже в метро, портреты классиков - от Толстого до Довлатова. И еще с такими полезными и нужными цитатами…
– Эти билборды говорят только о том, что Комитет по культуре осваивает какие-то средства. И делает это, как всегда, по-советски: повесим лозунги и поставим галочку. А профессору русской литературы хорошо живется за пределами России. Там можно заниматься только своим делом и не бегать по халтурам.
– А вы почему же не уезжаете?
– Я прожил шесть лет за рубежом – Америка, Южная Корея, Финляндия. Потом вернулся и теперь уезжать не собираюсь. Здесь есть хорошие студенты, я чувствую востребованность. Да и классическую литературу пока читают.
– Как вы думаете, отношение к классикам в наше время меняется? Что, например, происходит с Чеховым, которым вы много занимались?
– История литературы в последние десять лет занята либо разрушением мифов о писателях, либо рассказыванием интересных историй из их жизни. Иногда это хорошо – восстанавливается правда. А иногда это превращается в подыгрывание интересам толпы, которую, по Пушкину, интересует только то, насколько мал и мерзок был тот или иной классик. Из последней, самой подробной, биографии Чехова вы узнаете, что он был завсегдатаем борделей, болел триппером, прочтете абсолютно все отрывки из его писем, где встречаются матерные слова, вам подробно расскажут обо всех его любовницах. (Видите, сразу стало интересно). Однако из этой книги нельзя понять, как такой парень смог написать «Дом с мезонином» или «Архиерея».
– А Достоевский и Гоголь считаются теперь не политкорректными…
– В научной литературе отношение Достоевского к католицизму, полякам, евреям маскировалось всегда. Что касается Гоголя, то там актуальней другая тема: его присвоение украинской культурой и соответствующие переводы, замены «русский» на «козак» и т. п. На самом деле и отношение Гоголя к «русскости» казачества, и ксенофобию Достоевского можно понять только в очень сложном историческом контексте. Массовому читателю этого не объяснишь, да он и не станет слушать, ему достаточно фильмов Бортко.
– А Радищев, Рылеев, Чернышевский, Герцен? Они совершенно вышли из моды? Почему?
– Канон русской литературы в советское время был составлен по идеологическим соображениям: целью и смыслом истории считалась революция, а эти авторы были ее предтечами. Когда коммунистическая идеология рухнула, канон надо было менять. Вместо этого его подкорректировали и сохранили – в силу инерции и по техническим причинам. Сейчас никто вообще не понимает, как надо писать историю литературы. А что касается «моды», то есть нежелания публики их читать, – так ведь все они очень плохо писали. Кроме Герцена, но у него мало художественных текстов.
– Люди читают классику все меньше? Ее ждет забвение?
– В советское время классику читали, потому что она издавалась безумными тиражами и была интересней всего остального. Масслита практически не было - Юлиан Семенов, Пикуль, фантастика – что еще? Официальная литература была скучна до одури, а так называемая либерально-оттепельная литература по большей части ту же классику и перепевала. Когда пошел вал масслита, интерес к классике упал, и иначе быть не могло. Но сейчас положение гораздо лучше, чем в девяностые: посмотрите хотя бы на покет-буки «Азбуки». Ждет ли классику забвение? Скорее всего, да. Но только вместе со всей литературой, после окончательной победы визуальной культуры. При этом классика умрет последней, потому что ее будет какое-то время искусственно поддерживать государство.

Писатели строят заборы

– Вы замечали, каких писателей чаще всего цитируют наши политики? Например, Путин любит порассуждать о Достоевском, цитирует Тютчева и Ильина…
– Я не смотрю телевизор и не слежу за политиками. Думаю, если ученый интересуется такими высказываниями – это всего лишь признак холуйства. Вот увидите, скоро кто-нибудь напишет диссертацию «В. В. Путин о русской литературе».
– Вы согласны, что в наше время появился особый род цензуры, и писатель снова должен пытаться ее обмануть?
– Тут есть один печальный парадокс. Цензура в России, конечно, снова появилась, но она интересуется только теми потоками информации, у которых есть массовый, миллионноголовый потребитель. Современная же русская литература – «к счастью» для нее – никому не нужна. Вот она и остается свободной. Если вдруг читать станет действительно модно – тогда ждите цензора и учите эзопов язык.
– Как, по-вашему, меняется язык? Нормальный, литературный русский язык исчезает?
– Идут одновременно два процесса. Во-первых, нашествие варваризмов – обычное дело для развивающейся страны, которая заимствует все технологии, моды и идеологии. Айпод, гламур, менталитет – всех этих слов по-русски нет. Во-вторых, раскрепощение языка, связанное с интернетом и социальными сетями: стихия неформальной речи захлестывает те области, куда ее раньше не пускали. Но язык быстро сделает иностранные заимствования привычными и выловит из мутного сетевого потока самые точные и остроумные слова. Все в порядке, он у нас такой великий и могучий организм, что переварит все.
– Может ли филолог повлиять на язык? Или все решается на кухнях народа-языкотворца?
– Филолог может только составлять словари, бороться за «черный кофе» и постепенно сдавать свои позиции - что мы сейчас и видим. Языкотворцами пытаются стать некоторые писатели, но процент их изобретений, остающихся в языке, увы, близок к нулю. А глобальные изменения в литературном языке давно зависят не от литературы, а от СМИ. Пушкин создал русский литературный язык, а журнал «Афиша» его улучшил.
– Возможно ли в наше время создание литературного произведения, которое потомки отнесут к русской классике?
– Классика – это консенсус. Это то, что посчитают классикой сначала все без исключения эксперты, а вслед за ними власть и общество. В наше время такой консенсус невозможен. На поле литературы построено что-то вроде дачного поселка: тысячи глухих заборов, за каждым забором – своя семейка литераторов, в будке у ворот – обслуживающий их критик. В литературе последних двадцати лет нет ни одного произведения, которое все они признали бы шедевром.

«Решил, что буду писать смешно»

– А как случилось, что профессор СПбГУ сам стал писать прозу?
– Я тогда работал в Финляндии, в городе Турку. Писал серьезную научную книгу, сидел за компьютером с утра до ночи, почти ни с кем не общался. Наступило лето, мои немногочисленные финские друзья разъехались, и мне стало не с кем говорить – за месяц я не сказал ни одного слова. И вот как-то вечером вдруг, натурально, раздается голос свыше. Бери ноутбук, говорит, записывай. И начинает диктовать мне сказку. Я записал, утром прочел. Она оказалась настолько странной, что я ее убрал подальше – в книгу она не вошла. Но попробовал сочинить что-нибудь еще, уже своими силами. А поскольку мне было скучно, то я стал сам себя развлекать – решил, что буду писать смешно. Вот так и возник этот сборник.
– Почему вы обратились к такому редкому жанру – сказки и анекдоты?
– Там целая обойма жанров: анекдот дополняется притчей, волшебная сказка перетекает в новеллу. Мне хотелось создать совершенно оригинальный коктейль, без готовых ингредиентов, то есть чужих сюжетов и героев. При этом сочиняю я интуитивно: работает то полушарие головного мозга, которое за филологию не отвечает. Поэтому мне не нравится, когда критики первым делом хватаются за мою профессию и объявляют это «филологической прозой».
– У вас очень разные тексты. Есть ли у них что-то общее?
– Наверное, две вещи. Попытка взглянуть на человека со стороны – отсюда нечеловеческие персонажи, попугаи, гориллы и шайтаны. А во-вторых, стремление к свободе. Мои герои свободны по природе, потому что они птицы, звери и микробы. Но каждый раз они попадают в ситуацию несвободы и ищут выход. Выход находится, но не всегда к лучшему. Ну, и еще смех как положительный герой – он там везде.
– Какую роль литература будет играть через пятьдесят лет?
– Скорее всего, роль поставщика сценариев для кино. Но у каждого написанного от души текста обязательно найдется один читатель, даже через пятьдесят лет. Хочу передать ему привет через вашу газету.

Беседовал Дмитрий ОРЕХОВ





Интервью с Андреем Степановым
Ваш тайный советник
01 октября 2009