Не сбавляй оборотов

Не гаси огней

Я знаю, что танцевал тогда, но не помню ни движений, ни музыки. Очнулся я на переднем сиденье «кадиллака», пот заливал мне глаза. Солнце уже вовсю припекало. Я взглянул на часы на приборной доске — 9:30. Я чувствовал себя как кусок желе, который кто-то решил поджарить на сковородке. В мозгу мигала лампочка: «Требуется сон!» — но от изнеможения я не мог отскрести себя от сиденья. Там, в пустыне, даже тени не найдешь — самую густую отбрасывал мой «кадди», и, хотя все окна были открыты, в салоне стало жарко, как в духовке. Уезжать было необходимо. Я выпрямился и повернул ключ в замке зажигания; при такой чудовищной измотанности боль доходила до мозга секунд за десять, не раньше. Я завопил и прижал ладони к груди. Потом тупо осмотрел их. Они были усеяны кактусовыми шипами, как подушечка-игольница. Полуслепой от разъедающего глаза пота и еле сдерживаясь, чтобы не заорать, я вытаскивал иглы зубами и сплевывал их в окно со смутной мыслью, что если бы кто-нибудь сейчас за мной наблюдал, он бы сказал: «Да этот парень совсем с резьбы слетел: приобретает роскошную тачку, а потом едет в пустыню и ест там свои руки на завтрак».
Даже когда ни одного шипа не осталось, к ладоням было не притронуться. Я еще раз внимательно осмотрел их, чтобы убедиться, что точно вытащил все иглы, а потом осторожно сунул руку под сиденье за бутылью стимуляторов. О соблазне речь уже не шла. Можно ли сказать, что утопающий тянется к спасательному кругу, поддаваясь искушению? Нужда заглушает любые искушения. К тому же, если по большому счету — непрестанное стремление поддержать царящее в мире хрупкое равновесие как раз и заключается в переменах. Это хрупкое равновесие требует от человека усилий. Каждый вкладывается как может и берет от жизни, что может. Я взял семь таблеток.
Они тут же привели меня в порядок — по крайней мере, импульсы, прежде замедленные кислотой, теперь проносились в мозгу молнией. Я, например, вспомнил про пиво в багажнике. Лед давно превратился в воду, зато она была холодная. Я быстро выхлебал две банки, распробовал две следующих и насладился вкусом еще одной, неуклюже выводя «каддилак» на дорогу.
Следующие шестьдесят миль были посвящены жесткому и всестороннему самодопросу. Если оглянуться назад, я вел себя как полный придурок: сначала потому, то принял ЛСД, а потом — что принял вторую дозу. С другой стороны, ведь как говорится, когда ты по самую задницу в гуще крокодилов, то уже не вспомнишь, что хотел всего лишь осушить болото. И разве бывают приключения без риска, опасности и храбрости? Напряжение чувств — это наше всё, вообще-то говоря. А может, я втайне боялся взять на себя ответственность за доставку дара; знал в глубине души, что это всего лишь ничего не значащий жест, фальшивый выкрик в безразличное пространство? Не имею ни малейшего долбанного понятия…
Из этого подстегнутого спидами путанного самоанализа, лишь самую малость сглаженного пивом, из лужи растерянности я сотворил водоворот сомнений. Несмотря на прилив энергии и амфетаминовой уверенности в себе, я чувствовал, как меня затягивает в пучину депрессии. Нет наркотика сильнее реальности, говорил когда-то Джон Сизонс, потому что реальности, несмотря на нашу заносчивую, напуганную и полную надежд упертость, наплевать на наше восприятие и оценки, ей есть дело разве что до того, существуем мы или нет. Я спорил об этом сам с собой всю дорогу до границы Аризоны. В конце концов пришлось свернуть на обочину и постучать головой по рулю, чтобы прекратить думать.
Я начал с легкого ритмичного постукивания, но это только усилило бормотание в голове, и я ударил посильнее, чтобы стало больно. Потом откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша, с плотно закрытыми глазами, и мне тут же было видение: крошечный оранжевый человечек, от силы три дюйма ростом, тащил что-то вроде блестящего черного куска фанеры размером с него самого. Тащил вдоль тонкой черной линии, зависшей посреди «нигде». Он встревоженно прохаживался туда и обратно, внимательно глядя под ноги. Кусок фанеры представлял собой грубо вырезанную палитру, только без отверстия для пальца. Эта форма напоминала мне о чем-то глубоко личном, но это что-то было погребено под толстым слоем ассоциаций. Наконец до меня дошло: ветрянка, мне семь лет, картинка с героем детских книжек, ковбоем Хопалонгом Кэссиди верхом на лошади. Это был он, кусочек мозаики, фрагмент черной рубашки Хоппи.
Крошечный человечек цвета неонового мандарина все так же бесцельно бродил вдоль границы, его взгляд перебегал с линии на фанерку и обратно. Он развернулся и стал удаляться от меня, и только тут я догадался, что черная линия — это край поверхности. Приглядевшись повнимательнее, я понял, что это тоненький осколок хрусталя, висящий в воздухе; без этой черной линии, идущей по его верхней кромке, я бы мог вообще его не заметить. Я вытянулся, пытаясь определить, что там, за краем, и получше разглядеть поверхность, по которой слоняется оранжевый человечек, но сменить угол зрения не удавалось.
Я, будто зачарованный, наблюдал, как он побродил туда-сюда, огляделся, потом опустил кусок фанерки на землю и принялся подталкивать его ногой, потом снова поднял его и продолжил свои поиски. Я опять встал на цыпочки, чтобы рассмотреть поверхность, но мой взгляд был намертво прикован к хрустальной грани и черной линии, проходящей вдоль нее, тень от которой расслоилась до прозрачности. Наконец меня осенило: это же очевидно, оранжевый человечек пытается собрать какой-то безумный гребанный паззл!
По его манере двигаться, по тому, как он волочил фрагмент головоломки размером с него самого, было ясно: он понятия не имеет, куда этот кусочек пристроить. А судя по напряженно сжатым челюстям, человечек был близок к отчаянию. Мне страшно хотелось взглянуть на саму головоломку, понять, что уже собрано и куда можно вставить этот фрагмент, но несмотря на нечеловеческие попытки сосредоточиться, я не видел дальше края. Я был готов предложить оранжевому человечку свою помощь заодно со своими глазами, но толку от меня было мало. Однако я сообразил, что могу хотя бы подбодрить его, и уже открыл было рот, но тут разверзся ад.
То есть, наверное, мне следовало сказать «разверзлись небеса», потому что они действительно разверзлись, и хлынул ливень: реки, потоки воды, самый настоящий потоп. Человечек поднял кусочек паззла над головой, пытаясь хоть как-то защититься. Я не сомневался, что скоро его смоет. Но ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и человечек немедленно вернулся к работе — даже с еще большим рвением, как будто проливной дождь прояснил картину. Потом начался град, сыпались льдины размером с теннисный мяч. И снова оранжевый человечек заслонился кусочком паззла, пошатываясь под сокрушительными ударами стихии, морщась от оглушительного рева. Он отчаянно пытался не упасть, и его крошечный член колыхался и шлепал об оранжевые ляжки. Стоило только граду утихнуть, как поднялся ветер. Шквальные порывы подогнали человечка к самому краю, но тут он наконец сумел заслониться своим паззлом.
Ветер согнул фанерку, и та стала похожа на створку устричной раковины. Едва ветер ослабел, небо разорвала молния, толстые бело-голубые зигзаги с шипением устремились к человечку. Тот опять вскинул фрагмент мозаики, отражая ужасающие по силе разряды, съежился от последовавших за ними мозгодробительных раскатов грома. К тому времени, как с неба посыпались помидоры, потом в прямом смысле хлынули потоки дерьма, будто из выгребной ямы, комья извивающихся червей, сгустки мокроты и гнилые фрукты — я уже вовсю хохотал. Когда наконец закончилась ковровая бомбежка тортами с кремом, я обнаружил, что сижу, ослепнув от слез, задыхаясь и согнувшись пополам, на водительском сиденье «кадиллака». Я готов был поклясться всем святым, что смеялся вместе с человечком, а не над ним; хохотал, искренне сочувствуя всем нам, попавшим в западню, маленьким, жалким и практически беспомощным в водовороте сил, которые нам неподвластны. Это был смех чистосердечного сострадания, дань почтения великолепному, идиотскому упорству, которое заставляет нас крепиться под ударами судьбы.
Когда ко мне вернулось зрение, маленький оранжевый человечек все еще был на месте и упрямо держал потрепанный фрагмент паззла над головой, хотя на небе не осталось ни облачка. Он глядел прямо на меня. Его губы шевелились, но с них не слетало ни звука — он напоминал золотую рыбку, прижавшуюся к аквариумному стеклу и прогоняющую воду сквозь жабры. И лишь через несколько ударов сердца его голос все же пробился в салон машины; от его оглушительного гула «кадиллак» покачнулся, а мои легкие прилипли к позвоночнику. Акустический удар поглотил все остальные звуки, а когда через пару мгновений ко мне вернулся слух, его слова уже поджидали меня — не резкие, не злые, не полные горечи и даже не особенно громкие, зато насквозь пропитанные презрением:
— Давай в том же духе, придурок, смейся.
— Да пошел ты! — крикнул я в ответ, возмущенный его вопиющей несправедливостью. — Ты же ни хрена не знаешь!
Ответа не последовало.
Вскипев, я завел «Эльдорадо» и выехал на дорогу.
— Как ты можешь говорить такое?! Я смеялся вместе с тобой. Я целиком на твоей стороне! — Но даже в пылу праведного гнева я уловил в сказанном насквозь фальшивую нотку. Я смеялся вместе с ним примерно процентов на восемьдесят, еще на десять я смеялся от облегчения, что все это происходит не со мной, и еще на десять — просто потому что было весело. Но даже если я и не был прав «целиком», то все же в достаточной степени... Во всяком случае, его упреков я не заслужил. — Ты, мелкий оранжевый дерьмоглот! — не сдержался я. — Сволочь! Кто ты такой, чтобы осуждать меня за смех?! Ты же знаешь, я бы пришел на помощь, если бы мог. Эта черная штуковина, похожая на палитру, — кусок рубашки Хопалонга Кэссиди. Я такие мозаики собирал еще семи лет от роду, ты, дырка в заднице!
К концу монолога я уже перешел на бормотание. Тупая боль в черепушке напомнила, что я бился головой о руль, и я развернул зеркало заднего вида, чтобы осмотреть повреждения. Страх, словно мчащийся в ад поезд, чуть не размазал меня по сиденью. Меня напугала не маленькая шишка и не потек крови, а мои глаза. Они были безумные.
Я тут же снова съехал на обочину. Такими темпами я доберусь до Техаса в лучшем случае к Рождеству — если вообще доберусь. Я спятил. Съехал с катушек. Зачем себя обманывать? Я колошматился головой о руль. Я наблюдал за маленьким оранжевым человечком, упорно пытающимся собрать головоломку. Хуже того — я разговаривал с ним. Накануне ночью я умирал и растворялся в звездном вихре, и танцевал с кактусом под музыку — жаль, никак не могу ее вспомнить. А еще за ночь до того угнал тачку и расплевался с чуваком, который наверняка сейчас как раз сколачивает банду самых отборных и дорогих головорезов, которые с превеликим удовольствием превратят меня в фирменный пакет из супермаркета, полный обуглившегося мяса и перемолотых костей. Какие признаки здравого ума ни возьми, я под них не подходил. Даже на расстояние пушечного выстрела не подходил. Даже
если принимать во внимание только факты, а глюки оставить в стороне — все равно нет. Оставалось лишь надеяться, что это временное явление, сочетание наркоты, издерганности, стресса, растерянности и расшатанной психики. Может, я даже и не подозреваю, что такое истинное безумие в его самых тяжелых, мрачных и извращенных формах. Может, я просто хотел сойти с ума, чтобы не приходилось объясняться и оправдываться перед самим собой и получать у себя же прощение за свои грешки.