Какша

К зиме 1957 года, вскоре после того, как на глазах у Элис Паркинс Джейк в чем мать родила промчался вдоль ручья Маккензи, пытаясь удочкой пронзить лосося, большинство соседей сошлось на мысли, что он слегка не в своем уме. К счастью для Джейка, эти люди принадлежали к почти вымершей в Америке породе: с одной стороны они относились друг к другу тепло и уважительно, а с другой – пока чье-либо поведение было всего лишь неудобным, но не опасным – каждый занимался своим делом. Джейк, разумеется, не считал себя ни сумасшедшим, ни хоть на йоту ненормальным – просто, если отпускать разум далеко и надолго, он может заблудиться. Джейк же, все более убеждаясь в собственном цветущем бессмертии, не торопился отправляться на поиски. Он думал, что еще успеет. Самого себя Джейк представлял бобром, которого видел пару лет назад на Гуалале – зверек плыл на спине по течению: лапки сложены на груди, глаза смотрят вглубь синего неба, рулит хвостом – праздный и счастливый.

Затем пришла весна, и плавное течение Джейковой жизни нарушил шериф.

Местный парнишка Клифф Хобсон пришел в органы правопорядка, когда вернулся из Кореи. Свою работу он считал полезной обществу службой, которая помогает людям выбираться из затруднений и предотвращает беду. О том, что Джейк потихоньку гонит виски, Клифф знал задолго до того, как попал в Корею; он и сам пробовал Шепот Старой Смерти, когда привозил старику скирду дров. На вкус питье напоминало дизельное масло, и Клифф хорошо запомнил, как оно ударило ему в желудок, словно сжатый воздух из восьмицилиндрового движка вездехода. Решив, что ни один нормальный человек не купит это пойло для внутреннего употребления, Клифф не усмотрел в его производстве нарушения правопорядка и не нашел причин объявлять таковым. Шерифу нравилась его работа – можно было гонять по округе на новеньком полноприводном внедорожнике и болтать по радио. Не нравилось ему только одно – приносить плохие вести. Не приходилось сомневаться, что Джейку эти новости тоже не понравятся.

Так и вышло:
– Что, черт подери, значит эта хрень?! – рявкнул старик, комкая в костлявой руке бумажку.

Клифф отступил на полшага.
– Она значит, что запущена процедура продажи твоей земли за старые налоги – ты их вообще не платил, так тут написано.

– Я купил эту чертову землю, когда никаких налогов и в помине не было.
– Налоги были всегда, – буркнул Клифф, – и сдается мне: или ты заплатишь чего они хотят, или землю продадут тому, кто заплатит.

– Ладно, семидесяти тысяч у меня нет, зато есть дробовик двенадцатого калибра, так что можешь им передать: если кто надумает скупить мою землю, а то и забрать за так, пусть сперва меня пристрелит, а коль у него это выйдет, мое привидение вцепится ему в жопу. Очень крепко, можешь мне поверить.

– Никто не будет в тебя стрелять, – уверенно сказал Клифф.
– И хорошо, – гавкнул Джейк, – стало быть, мне не придется.
На том и порешили.

Прошло четыре дня, и шериф, зайдя снова, оставил Джейка в слезах. Утонула Габриэль, его единственное дитя.

Всего дважды Джейк бросал пить, и этот раз был первым. На три дня, пока ее не похоронили. Большинство соседей сочло столь нежданную выдержку знаком уважения и слегка удивилось – те же, кто его знал, понимали, что это признак горя, и с облегчением вздохнули, когда он опять начал пить. Добрым людям казалось, будто он решил забрать себе внука просто потому, что так положено, однако в глубине души они сомневались, что без малого восьмидесятилетний старик в состоянии вырастить ребенка, – в любом случае, им и в голову не приходило, что дело в деньгах. Те же, кто был к Джейку поближе, не сомневались, что дело именно в них: пятисот тысяч долларов наследства хватит, чтобы заплатить долги по налогам, и немало еще останется на потакание вкусу к экстравагантным развлечениям. Сказать честно, все, кто каждую субботу играл с ним в покер, поставили бы восемь против пяти, что через два года мальчонки здесь не будет.

Для Джейка дело выглядело намного сложнее, чем все эти мнения вместе взятые – сложнее настолько, что он и сам не пытался понять. Он просто слушался своего нутра. Когда старик узнал от адвоката Габриэль о наследстве, у него загорелись глаза; взглянув же в первый раз на своего внука, он почувствовал, как загорается кровь. Он уже видел, как на вечерней зорьке они ловят вдвоем рыбу, забрасывая удочки в глубокий омут у водопада Тоттельмана, и мальчик радостно кричит, когда футовая радужная форель заглатывает трепыхающегося червяка. Он видел дни рождения, бейсбольные перчатки и поездки время от времени в город посмотреть на бестолковую игру «Великанов». Будет кого научить картам, будет с кем выпить, рассказать тысячу историй из жизни, научить секрету бессмертия. Если даже он и видел четыреста тридцать тысяч долларов на своем счету плюс семьдесят тысяч сверху за жилье и пищу, это не играло такой уж важной роли.

Мисс Эмма Гаддерли, социальный работник округа, сообщила Джейку, что не считает себя вправе рекомендовать его в попечители маленькому Джонни, после чего, словно проснувшись от его ошеломленных воплей, спокойно отмерила причины: Джейку почти восемьдесят лет, и естественно, он не может рассчитывать прожить особенно долго; общеизвестно, что он пьет и пристрастен к играм; в доме нет женщин; его земля продается за налоговые нарушения; и, положа руку на сердце, в свете весьма солидного наследства его мотивы сомнительны. Джейк цвыркнул и, разделяя контраргументы взмахами зажатого в левой руке кухонного ножа, сообщил мисс Гаддерли, что: для бессмертного семьдесят девять лет – сущее говно; игры и пьянство делают из мальчиков мужчин; в доме есть женщина – молоденькая сучка породы кунхаунд по имени Пряталка; он твердо намерен переоформить ранчо на внука, как залог для той ссуды, которую собрался принять; его мотивы – не ее собачье дело; он готов прошибить любую стену, которую она перед ним поставит, и твердо обещает, что предпоследним его шагом будет обращение в Верховный Суд, а последним – удушение мисс Гаддерли голыми руками. Не без помощи кухонного ножа Джейк вытолкал ее за дверь, но не столкнул с выбранного пути.

На следующее утро, вспоминая визит мисс Гаддерли и по-прежнему рассыпая проклятия, он забрал со счета последние шестьсот тридцать два доллара, упаковал в сумку смену белья, девять бутылей Шепота Старой Смерти и отправился по дорогам играть в карты. Завсегдатаи игорных залов северного побережья до сих пор говорят о вояже Джейка в том же тоне, что и о пожаре 41-го года: его старость и напор нагоняли страх, но чистая, явная, божественная, незамутненная, охуительная удача вычищала столы до блеска. За три месяца он выиграл почти девяносто тысяч долларов, и всякий раз, покидая город, отправлял чек в адвокатскую контору Сан-Франциско «Гатт, Катт и Фриз»; эти блестящие безжалостные крючкотворы специализировалась на делах об опеке и реагировали на каждый чек, как пираньи на кровь – бешенством повесток, ходатайств и прошений. В конце концов, после извилистых маневров, подмасленных плотными конвертами с аккуратно сложенной наличкой, дело попало к судье Уильберу Татуму, восьмидесятилетнему деду семнадцати внуков, обладателю лица, испещренного дорожной картой из полопавшихся от пьянства сосудов, и десятитысячедолларового кредита в Лас-Вегасе, который ему выдали, несмотря на алименты восьми бывшим женам.