Агата возвращается домой

КАК БЫ ДИТЯ

Линор Горалик — известный литератор, автор «взрослых» стихотворений и прозы, оригинальный культуролог и организатор всевозможных литературных и окололитературных мероприятий — от книжных фестивалей до детских утренников. Пишет она и для детей — точнее, не совсем для детей. Её книга «Агата возвращается домой», вышедшая в «ЛайвБуке», — не столько сказочка о приключениях маленькой девочки, сколько притча — разумеется — о добре и зле, точнее — о трудности выбора между.
Нечаянные путешествия Агаты, трижды попадающей в леса, прописаны филологически безупречно. В первый раз она попадает в обыкновенный лес — «деревянный», затем — в стеклянный, а потом — господи помилуй, в оловянный! Да, да! Выходит, не только мне в этих странных списках слов-исключений чудится нечто бесовское и даже диавольское. Если сумрачными лесами для девочек, утративших правый путь, заведует отец всякого зла, то они и должны быть именно такими.
Однако сама героиня получилась не очень убедительной. В начале повести Агата по-настоящему похожа на обыкновенного, живого человеческого ребёнка: «Ей восемь лет, она ответственная девочка, поэтому родители решили на этот раз не тащить её с собой, а оставить дома одну». Но чем дальше (в лес), тем больше она теряет девчоночью индивидуальность и превращается в условно-притчевое «как бы дитя» — объект искусительских экспериментов.
При этом если «чертовщина» (то есть морально-нравственные испытания, выпавшие на долю Агаты) выписана убедительно, «совсем как в жизни», то бытовая составляющая Агатиных приключений не выдерживает никакой критики. Это автору не в упрёк, но она — человек очевидно городской; такое ощущение, что зимний лес и прочие снега Финляндии известны ей в лучшем случае по художественной фотографии.
Морозным зимним вечером невозможно оказаться «в заледеневших варежках», отойдя от дома на шестьдесят шагов, и никак не получится так быстро промочить ноги, даже если навернуться по склону оврага в сугроб. Снег сухой, и, восстав из сугроба, достаточно просто отряхнуться; даже если снег набился в сапоги, он не растает, а сваляется при ходьбе в плотные комки. Вымокнуть при этом и за несколько минут домёрзнуться до озноба и бреда не сумеет никакая девочка, даже самого хилого здоровья, — разве только упадёт не в сугроб, а в полынью (но с Агатой этого, к счастью, не случилось).
Разумеется, мне могут возразить, что эти простудные явления — чистая условность, потому что вся эпопея с бесёнком затеяна ради того, чтобы провести Агату через череду искушений к необходимости решительного нравственного выбора. Но если б «бытовая» составляющая была прописана так же тщательно и элегантно, как и «метафизическая», текст получился бы глубже и богаче, потому что двоемирие всегда интереснее, чем перекос в одну плоскость. Кроме того, откровенная ориентация на притчу, пренебрежение человеческой физикой уводит текст от читателей-детей (которым важно, чтобы приключения происходили «по-настоящему») и переадресовывает его взрослым, которые немножко заигрались в «будьте как дети».
То же самое можно сказать и об иллюстрациях. Разумеется, оформление Олега Пащенко получилось весьма выразительным и исключительно стильным, но совершенно очевидно, что адресат рисунков — не ребёнок, а взрослый человек, примеряющий на себя детство.
Является ли двуадресность книги её неоспоримым достоинством? С одной стороны, взрослый — в отличие от ребёнка — уже хотя бы теоретически знает, что игры с «человеком в вывернутой шубе» не доводят до добра, поэтому остерегаются его даров; с другой — способен оценить эти дары более адекватно, чем ребёнок. Восьмилетнее же дитя не всегда хорошо понимает, что такое боль, любовь и игра, но играет всерьёз и надеется выиграть.

Мария Порядина
Bibliogid.ru
27 февраля 2009